"Приморский город":



Почему-то, когда я вижу этот рисунок, я думаю, что это Одесса...

( Крупней )

9 Ава, это один из дней, когда я что-то чувствую внутри себя, что-то особенное, важное.
Я чувствую, что много-много лет назад в этот день погибло много людей и был разрушен еврейский Храм.
Люди страдали и нервничали, плакали и расстраивались.
А я всего лишь не ем и не пью сутки. Но когда-то все посты превратятся в праздники.

Вот здесь написано про 9 Ава и про "Бен амэцарим":

http://www.machanaim.org/holidays/book_tzo/1.htm

А вот папино стихотворение про пост 9 Ава.
Я его уже в прошлом году помещала здесь, но подумала, может кто-то не видел.

Мы конечно давно не борцы,
И, хотя ты считаешь иначе,
Это буква по имени рцы
Научила не рыку но плачу...
Нам казалось, что воздух набух,
Ожиданье нам было порукой
Мы забыли звучание букв,
А потом начертание звуков...
Дом испуган и кровью залит
И забыт. И воспет вдохновенно.
И квадратные знаки молитв
Проступают на вымытых стенах...
Лето в августе. Утро поста.
Двое нищих на пыльной дороге
И свободны любые места
В полумёртвой моей синагоге...

Александр Зиниград
Одесса, лето 1989 года

Лучина

                  Леонид Ваксман

Пол бетонный обветрен и опрыскан дождем.
По свидетельству метрик здесь ты был зарожден.
Те, кому тем обязан, позабыли о том.
По малинам и хазам не гуляет никто.
Если вдруг репродуктор прохрипит сгоряча,
Прославляя совместный созидательный труд,
Оторвется от ветки кусок кумача,
А динамик сорвут и к рукам приберут.

Припев: Запали потихоньку лучину,
        Освети наш последний приют!
        Мы поём, опускаясь в пучину.
        Ты не знал, что при этом поют?
        Так всегда, только плакать не надо!
        Холодеет слеза на губах.
        Вот и вспомнился вкус винограда,
        И распался, как сумерки, страх.

Зря не стой на перроне. Пробегись по росе.
Дилижанс в Закордонье подрулил к полосе.
По регламенту полдень, а в душе - кутерьма.
Дело даже не в понте, просто всюду - тюрьма!
Если б слово не значило больше, чем звук,
Я бы смог еще выть, но не смог уже петь.
Отпустил бы синицу из зябнущих рук,
И решился на юг навсегда улететь.

Припев.

На дорожку - ни грамма! На прощанье - пинок!
По спирали вольфрама добежал огонёк.
Необъятны просторы. Непрерывна лыжня.
Оттолкнусь от опоры. Поминай как меня!
Ведь никто не заметит ухода в "навек"
Уносящего в темень гитары костяк?
и по-прежнему гордо звучит "человек",
Если рубится лес, снова щепки летят.

Припев.

Мы как залежи угля всё гниём до поры.
Не кирки это стук ли? Или то топоры?
Этот огнь древесный, этот спрятанный жар
Полыхнет повсеместно как вселенский пожар
А покуда на шахте только драный кумач
Служит веткам распоркой и пугает ворон.
Не кори, не сутулься, не плюйся, не плачь!
Только песню тяни как по рельсам вагон!

Припев.

Как птенцы из гнезда, мы выпали,
ты не бойся прихода вечера,
под такими большими липами
нам с тобой опасаться нечего.
Под такими густыми звёздами,
разве их не для нас рассыпали?
Мы не против гнездовья, просто мы
из него ненароком выпали.
Это только вначале кажется,
что без дома прожить нельзя никак,
что важней пропитанья кашица,
чем огромные звёзды на небе.
Ты не бойся ни тьмы, ни голода,
будет день, и найдется пища нам,
мы ещё пролетим над городом
на крыле, до небес возвышенном.
Пролетим ещё, эка невидаль,
над Парижем, Нью-Йорком, Триполи
и над липой, откуда некогда,
как птенцы из гнезда, мы выпали.

Не писал тебе я писем,
но не выдержал — пишу.
От тебя я стал зависим
и свободы не прошу.



Меня сделали счастливым
от негаданной любви
твои серые с отливом,
непонятные твои.


Может, этого не надо —
что-то следует блюсти.
Может, будешь ты не рада —
так, пожалуйста, прости.


Но такое уж тут солнце,
что с собой попробуй сладь!
Но такие уж тут сосны,
что в письме хочу послать.


...Я живу в Бакуриани.
Сладко щурюсь после сна.
Над горами, бугорками
вышина и тишина.


«МАЗы» буйволов шугают.
Пахнет дымом... День настал,
и по улицам шагают
горнолыжники на старт.


Полюбил я их привычки,
блеск живых и добрых глаз,
и ту дружбу, что превыше
всех о дружбе громких фраз,


и отлив их щек цыганских,
и шершавость смуглых рук,
и ботинок великанских
полнокровный, крупный стук.


Понимаю я их нервность —
плохо в лыжном их дому.
Понимаю я их нежность —
нежность к делу своему,


грубоватую их жесткость,
если кто-то не о том,
и застенчивую женскость
в чем-то очень дорогом.


Вот приходят они с трассы,
в душ, усталые, идут,
и себя, бывает, странно
победители ведут.


Кто-то, хмурый, ходит грузно
ногу парень повредил,
ну и выигравший грустен —
видно, слабо победил...


Это мне понятно, ибо
часто, будто нездоров,
я не выглядел счастливо
после громких вечеров.


Кто-то, ласково подъехав,
мне нашептывал слова,
что еще одна победа...
А победа-то — слаба!


...Ты прости — разговорился.
Не могу не говорить
так, как будто раскурился,
только здесь нельзя курить.


Ты — мое, Бакуриани.
Так случилось уж в судьбе.
Мои грусть и гореванье
растворяются в тебе.


Я люблю тебя за гордость,
словно тайную жену,
за твою высокогорность,
вышину и тишину.


Спит динамовская база.
Чем-то вечным дышит даль.
Кто-то всхрапывает басом —
снится, видимо, медаль.


Выхожу я за ворота.
Я ловлю губами снег.
Что же это за морока —
спать не может человек!


Я на снег летящий дую,
направление даю.
Потихонечку колдую,
дую в сторону твою.


Снег, наверно, полетел бы,
да не может он лететь!
На тебя я поглядел бы,
да не следует глядеть!


Это вроде и обидно,
только что в обиде быть!
Мне не надо быть любимым
мне достаточно любить.


И, любя тебя без краю,
в этом крошечном краю
я тебя благословляю
и за все благодарю.


1960 

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.